Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Тихомир, мы не можем — Мара обернулась к мужу, ища поддержки, но наткнулась на его глухой, упрямый взгляд.

— Сядь, княгиня, — повторил Тихомир, и на этот раз его голос прозвучал как приказ правителя. Он перевел взгляд на Ратибора и, едва заметно кивнув, твердо произнес: — Тень ничего не стоит на этих землях, Ратибор. Она всего лишь служанка. Но если твои боги требуют именно такую плату — я согласен. Я отдам тебе ее. И в придачу повелю снарядить повозку с сундуком чеканного серебра, византийского золота и драгоценных камней, чтобы никто на Ясельде не смел сказать, будто Тихомир поскупился ради своего спасителя.

Мара медленно опустилась на свое место. Ее спина оставалась безупречно прямой, но пальцы, судорожно сжавшие край стола, побелели. Она видела грозные взгляды обоих мужчин — своего прагматичного мужа и ледяного, непреклонного Лютого. Против их воли она, княгиня, была бессильна. Союз был заключен.

Ратибор никак не отреагировал на слова о золоте. Он лишь медленно опустил руку, и его ясные глаза под густыми бровями на мгновение удовлетворенно сузились.

Донна сделала один короткий шаг вперед, выходя из густой тени колонны. Она покорно склонила голову, скрытую под черным льном, и бесшумно перешла через весь зал, замирая за резным креслом своего нового хозяина. Тень не проронила ни звука, но ее сорванное, измученное дыхание под тканью выдавало ту бурю, что бушевала в ее груди.

Пир продолжался, но для Мары и Донны мир уже разделился на «до» и «после».

Ранним утром, когда над черными водами Ясельды еще висел зябкий, непроглядный туман, у задних ворот терема уже стояла крытая повозка. Лошади нетерпеливо перебирали копытами во влажной траве, а дружинники Ратибора деловито увязывали ремни.

Мара вышла на крыльцо одна, без стражи и нянек. На ней был все тот же тяжелый княжеский плащ из привозной византийской парчи — редкой, безумно дорогой ткани, сотканной золотыми нитями, которую здесь надевали лишь по великим праздникам. Этот роскошный наряд, так странно смотревшийся в сырой утренней мгле, выдавал княгиню с головой: она не спала всю ночь, карауля рассвет. Ее лицо казалось застывшей белой маской. Мара шла медленно, но уверенно, заставляя воинов Лютого почтительно расступаться.

Донна ждала у самой повозки — все та же тонкая, несуразная черная фигура, готовая навсегда исчезнуть из этого города так же внезапно, как и когда-то появилась. Внутрь повозки слуги Тихомира уже перенесли обещанный сундук с дарами.

Мара остановилась в шаге от нее. На секунду глянцевое величие княгини дрогнуло. Она порывисто, наплевав на сотенные взгляды дружины, шагнула вперед и крепко, до хруста в костях, обняла свою Тень. Ее губы прижались к грубому черному льну на плече Донны. Мара не плакала — ей нельзя было плакать, она была женой князя, провожающей плату за жизнь своих людей, — но ее плечи мелко, судорожно подрагивали.

— Прости меня — едва слышно, одним дыханием прошептала Мара ей в самое ухо. — Прости, что не защитила. Если бы я могла…

Под слоями душной черной ткани у Донны перехватило дыхание. На миг к ее горлу подступил горячий, удушливый комок. Она стояла, обняв Мару в ответ своими худыми руками, и впервые за много лет ее мозг обожгла кристально чистая, пронзительная мысль: Мара никогда не относилась к ней как к служанке или диковинной зверушке. Все эти годы за фасадом княжеской милости скрывалась настоящая, единственная подруга. Та, что выходила, защитила и дала новое имя.

И сейчас она эту подругу теряла. Навсегда.

Мара отстранилась. Она резко вскинула подбородок, возвращая лицу холодное и недосягаемое достоинство жены правителя, и коротко кивнула на повозку: — Ступай. И пусть твои боги хранят тебя там, куда ты идешь.

Донна послушно повернулась и поднялась в крытую повозку. Кожаный полог с глухим стуком опустился, отрезая ее от бледного лица Мары, от стен городища и от утреннего запаха цветущих диких яблонь у терема.

Повозка тронулась, мерно застучав колесами по глухим деревянным лежням ворот, а затем мягко пошла по сырой, болотной гати.

Донна сидела в полумраке, прижав колени к груди и судорожно сжимая в кулаке тяжелую металлическую лодочку под одеждой. Ее везли в одном пространстве со стонущим на ухабах сундуком с золотыми и серебряными монетами — везли точно так же, как и его, как бездушную дань, как мертвую плату за чужие жизни. Лошади натужно тянули повозку, и Донна со злой горечью думала, что вся эта тяжелая крытая махина снаряжена вовсе не ради нее, а ради драгоценного груза в ногах. Сама она была лишь довеском к чеканному серебру в сундуке Тихомира.

Сердце билось как сумасшедшее. Ее везли не в чужой, страшный город, но не было в мире места, которого она бы боялась больше, чем логова князя по прозвищу Лютый. Человека, который десять лет назад был ее воздухом, а теперь стал новым хозяином.

Она была все еще молодой, но больше не чувствовала в теле тока, свойственного расцвету жизни. Она давно привыкла быть лишь безмолвной тенью, и это стало ее способом выжить в мире, где ее едва не уничтожили. Теперь она была женщиной без лица, без прошлого, без страха и без права на любовь. Но впервые за многие годы Донна с леденящим душу смятением ехала туда, где родилась, где пела свои первые песни еще тогда, когда могла петь.

Узнает ли он однажды ее измененный казнью низкий гортанный голос? И сколько еще ей удастся прожить под маской невидимой Тени, прежде чем этот дикий зверь сорвет с нее черное покрывало? Она бы предпочла умереть, чем явиться к нему в таком виде. Но другого у нее больше не было и никогда не будет.

Эва остановилась у края просеки, кутаясь в глубокие складки тонкого шерстяного пальто, и окинула взглядом ровные, как по линейке высаженные ряды деревьев. Молодая дубрава у болотного русла Ясельды встретила их пронзительной, сырой тишиной. Зябкий майский ветер лениво шевелил свежую, еще клейкую листву, но сквозь этот весенний аромат упорно пробивался тяжелый запах вековой стоячей воды и прелого мха.

Как искусствовед и антиквар, привыкший иметь дело с подлинным возрастом вещей, она обладала обостренным чувством времени. И сейчас ее внутренний компас протестующе молчал.

— Олег, ты уверен, что это то самое место? — Эва повернулась к Савицкому, который стоял чуть поодаль за Федором,