Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

В ночь на первое ноября ручка сдала мне своего хозяина.

Без пяти одиннадцать вечера, тридцать первого октября, мне на стойку поставили царское серебро.

Принёс его мужик в шапке-петушке. Такие я в последний раз видел году в двухтысячном на пацанах, которые меняли у нас во дворе картриджи для «Денди». Подстаканник он придерживал пальцем, будто тот мог сбежать.

— Царский, — с напором заявил он, словно я уже спорил. — Бабка до войны покупала. Серебро. Меньше десяти тысяч рублей не отдам.

Я взял подстаканник. Тяжёлый, чернёный, на боку Кремль и спутник над звездой. Я его перевернул. На донце мелко стояло: «МНЦ» и «Ц. 2 ₽ 40 к.».

— Это нейзильбер, Кольчугинский завод, семидесятые годы, — поправил я. — По-простому мельхиор. Вот маркировка сплава: МНЦ. И советская цена на донце: два рубля сорок копеек. Спутник тоже намекает: до войны спутники над Кремлём не летали. Могу выставить на комиссию за семьсот.

Мужик посмотрел на донце, потом на меня, потом опять на донце. Так смотрят на чек в «Пятёрочке», когда на кассе пробили дороже, чем на ценнике.

— Бабка говорила — царский, — упёрся мужик.

— Бабка вас любила и не хотела расстраивать, — не уступил я с самым серьёзным лицом. — Семьсот.

На «семьсот» дёрнуло зуб, будто это его оценили в семьсот, и серьёзное лицо далось мне совсем легко.

Мужик забрал подстаканник и ушёл. За десять тысяч он его и на «Авито» за пять лет не продаст.

Меня зовут Максим Беляев, мне тридцать четыре, и пятнадцать лет из них я говорю людям, сколько на самом деле стоят их вещи. Люди этого не любят. Зуб тоже не любил: верхняя шестёрка слева опять ныла с обеда.

Без двадцати двенадцать звякнул колокольчик над дверью.

Вошёл мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке. На рукаве темнело свежее пятно машинного масла, которое он пытался оттереть и только размазал. Он положил на стойку паспорт, а на паспорт — футляр.

— Мне нужно восемь тысяч сегодня ночью, — сказал он. — До утра ждать не могу.

По паспорту он был Антон Сергеевич, тридцать шесть лет. В футляре лежал «Паркер Дуофолд»: чёрный глянцевый корпус, золотая отделка, толстый и солидный. Таким только договоры на миллионы подписывать.

— Отец дарил, — добавил Антон Сергеевич. — «Газель» у меня на штрафстоянке, сегодня забрали. А к семи мне на развоз. Не выйду — возьмут другого.

Отцовский подарок сдают, когда других вариантов уже нет. За годы работы я это хорошо усвоил. Усвоил и другое: «нужно сегодня ночью» говорят двое — у кого беда и у кого вещь чужая. За чужой утром приходят хозяин с участковым, и восемь тысяч уходят из кассы вместе с ручкой. Паспорт он выложил раньше футляра — это в его пользу. Только паспорт говорит, кто принёс, а не чья ручка.

Я открутил колпачок. Перо золотое, «18K 750», родное: такое и ставили на эту модель. Колпачок я повертел под лампой. Из-под нижнего конца клипа — зажима, которым ручку цепляют за карман, — выглядывал край узкой полоски, темнее и глянцевее, чем вокруг: старый клип сидел на миллиметр ниже и годами закрывал это место от пальцев. Нынешний был новый и блестел заметно ярче остальной отделки. Стрелу на нём сделали похожей, паркеровской, — на это и расчёт: увидишь знакомую стрелу и дальше не смотришь.

— Клип меняли. — Я показал Антону Сергеевичу колпачок. — Видите полоску? Там стоял родной. Этот чужой и сидит выше. Перо родное, золото. Если ждать покупателя, ручка стоит двадцать тысяч. С родным клипом было бы тридцать. Магазин купит её у вас прямо сейчас за восемь тысяч.

Он смотрел на полоску, не на меня.

— Родной. Отец так и дарил. — Он поднял на меня глаза. — Восемь тысяч. Мне столько и надо.

Я набрал Ларису Геннадьевну Соколову, хозяйку комиссионки на Ильича, где я пятый год сижу ночным приёмщиком, и назвал цену выкупа и цену продажи. Ночью Лариса выкупает, не видя вещи, по одной моей оценке. Я так и представлял её на кухне: стрижка цвета «баклажан», очки на цепочке, дорогой маникюр, кофта с катышками и калькулятор.

— Выкупай за восемь, продавай за двадцать тысяч, — согласилась она. — Продашь сегодня — две тысячи твои.

Две тысячи. Это пломба. В клинике на Калинина мне по-соседски обещали поставить её за эти деньги, без снимка. Больше не придётся глушить боль таблетками. За вечер я разжевал уже вторую из пачки за сто двадцать рублей.

— А до «Паркера» кто был? — спросила Лариса.

— Царь с подстаканником за два рубля сорок копеек, — ответил я.

— И ладно, — вздохнула Лариса. — Если опять холодильник гудит — стукни по правой стенке. И лампу в витрине выключи: на ночь хватит той, что над кассой.

И отключилась, не попрощавшись. Лариса разговаривает так, будто за каждое слово платит из своего кармана.

После аптеки у меня осталось 2 820 рублей. Хозяйка комнаты к десятому ноября ждала восемнадцать тысяч. На прошлой неделе она дважды упомянула племянника из Серова, которому «очень нужна комната». Дважды — это уже не намёк. А Лариса ещё вечером предупредила: не вытянем ноябрь — комиссионку закроет.

«Сегодня» у Ларисы кончается утром, когда она открывает дверь своим ключом. Антон Сергеевич ждал у стойки и не торопил. У меня было девять часов, чтобы найти человека, которому посреди ночи нужен «Паркер» за двадцать тысяч.

Верх бланка выкупа Антон Сергеевич заполнил сам: фамилию, адрес — крупным наклонным почерком, с «д», у которой хвост закручен назад. Опись я составлял принесённым «Паркером», чтобы заодно опробовать перо. Часы над кассой показывали две минуты первого.

«Ручка перьевая Parker Duofold, перо — золото 750-й пробы, клип заменён. Выкуп — 8 000 ₽».

Перо шло мягко, оставляя ровную синюю линию. Я поставил точку — и под моей строкой проступила ещё одна. Тоже синяя, но почерк не мой: наклонный, крупный, с той самой закрученной «д»:

«Клип сломал сам, когда уронил ручку. Поставил китайский».

«Это ещё что такое?» — подумал я.

По рукам прошёл холодок, как бывает, когда в пустом магазине за спиной звякает колокольчик, а там никого.

Первым делом я подумал про чернила: бывает,