Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова

— Не надо уезжать, пожалуйста! Везите меня обратно! Дайте мне... - я не могу выдавить из себя "попрощаться с отцом"! Мне кажется, стоит только допустить саму мысль, что папа умер, и самое плохое обязательно случится.

Меня никто не слушает.

На меня никто не смотрит.

Два папиных охранника, которых я вижу впервые, сидят в нашей машине впереди. Мчатся, нарушая все мыслимые правила, увозя меня прочь от того места, где только что на моих глазах взорвалась папина машина!

И он был в ней в этот момент!

Закрываю глаза и плачу.

И там, под закрытыми веками, я вижу снова и снова, как будто эта картинка намертво засела в памяти. Папино лицо и он машет мне с пассажирского, пока его водитель паркуется возле здания, в котором находится офис нашей фирмы. Одной из наших фирм.

А потом громкий звук. Машину папы встряхивает. В разные стороны водопадом плещутся разбившиеся стекла. И потом, только потом машина начинает гореть! И его водитель! И папа! И папа внутри тоже!

И я бегу к машине. Его же нужно спасти! Открыть двери, чтобы вытащить!

Но меня перехватывают за талию чьи-то руки.

Я не понимаю, что мне говорят, куда тащат.

Прихожу в себя в тот момент, когда оказываюсь в этой машине.

— Кто вы? Отпустите меня к папе!

— Охрана Михаила Сергеевича. Нельзя к нему. Там всё.

Если охрана, почему не спасли его? Где были, когда... Не понимаю!

Снова начинаю плакать, закрывая лицо руками.

— Папочка! Папа!

— Заткнись! — неожиданно раздаётся с переднего сиденья. — А ну-ка, прекратила выть! Дура.

Шокированно смотрю на тех, кого мой отец считал своей защитой, кому доверял.

Почему они так со мной? За что?

Я только сейчас понимаю, что мы едем вовсе не в сторону нашего дома. А наоборот, мчимся по дороге, ведущий из города.

— Куда вы меня везете? — к боли от случившегося примешивается страх.

Я вдруг понимаю, что, действительно, ни разу этих охранников у папы не видела. И странно, что они тёмные, бородатые — папина охрана всегда гладко выбрита и одета в одинаковые костюмы.

— Скоро узнаешь! Сиди молча и жди, — бросает один из них.

От их слов. А точнее, даже больше от тона, в котором нет сочувствия и жалости, я немного прихожу в себя. Видимо, включается инстинкт самосохранения.

И я думаю.

Машина папы сама по себе взорваться не могла. Не могла, я уверена! Потому что так не бывает, чтобы так громко сама по себе!

И ведь не зря с недавних пор и я, и мама повсюду стали ходить с охраной.

А Олег, мой телохранитель, который повсюду ходил со мной, даже в институт, куда исчез. Я помню, что он точно на парковке вышел из нашей машины вместе со мной, а дальше...

А может быть... Может быть эти странные бородачи просто меня спасают? Может, у них с папой был план? И именно по нему меня сейчас везут в безопасное место к маме?

— А моя мама... Где она? — не могу я сидеть и ждать! Ну, как сидеть и ждать, если там, в городе осталась моя мамочка и брат! А Эрик? Где они?

Схватившись за водительское сиденье, пытаюсь взглянуть в лица этих мужчин, чтобы увидеть реакцию на свои вопросы. Потому что если с братом и мамой что-то случилось, то, наверное, по взглядам охранников я это пойму...

Тот, который сидит на переднем пассажирском сиденье вдруг поворачивается и наотмашь бьет меня ладонью по щеке.

Клацнув зубами, прикусываю язык и заваливаюсь назад на сиденье.

Мне даже сначала не больно совсем.

Просто жутко становится от того, что я вдруг понимаю.

Это — не папина охрана.

Ни один папина охранник никогда не посмел бы меня ударить! Никогда. Потому что даже если папы... Даже если папы уже нет в живых, то есть еще Эрик! И он придет и спустит шкуру за меня любому.

И этим двоим спустит.

Когда найдет их!

И я должна им это сказать, чтобы не смели больше делать такое!

— Мой брат найдет и убьет вас! — кричу, глотая наполнившую рот кровь.

Переглянувшись, они начинают смеяться. Говорят что-то друг другу на смеси двух языков, из которой русских слов я улавливать всего несколько.

Щенок. Сдохнет. Тварь. Шавка. И много-много отрывистых и грубых слов на непонятном мне языке, которые звучат, как ругательства.

В голову приходит, что у меня в сумочке был телефон. И сейчас можно написать сообщение Эрику, чтобы он смог меня найти.

Шарю руками по сиденью рядом.

— Это ищешь? — тот, что сидит на пассажирском, показывает мне мою сумку.

Отворачиваюсь к окну.

Трогаю онемевшее лицо и горящую от боли разбитую губу. Больно.

Очень хочется держаться и не плакать при них, но слезы сами вскипают на глазах. И я не могу сдержать их и не позволить бежать по щекам.

Понимаю вдруг, что надо хотя бы дорогу запомнить. Чтобы потом убежать отсюда!

Сворачиваем в лес. И, проехав около километра, за последним рядом сосен вдруг выезжаем на улицу дорогих трёхэтажных коттеджей, спрятавшихся за высокими заборами и коваными воротами.

Останавливаемся у последнего, самого большого, сделанного из чёрного кирпича. По верху забора идет, как в фильмах про тюрьму, свернутая кругами колючая проволока.

Мой мозг лихорадочно отмечает это все.

Не знаю, откуда во мне такая уверенность, но я точно знаю, что должна запоминать всё, что вижу, что это мне еще пригодится.

Ворота открываются.

Машина заезжает туда.

Мои похитители (теперь я уже не думаю, что это — охрана) тут же выпрыгивают из машины, унося с собой мою сумку.

Я продолжаю сидеть, не зная, как поступить — идти следом или оставаться сидеть.

На огромном мраморном крыльце моих посетителей встречают женщина и мужчина.

Похитители что-то говорят им.

Женщина, с головой укутанная в чёрные одежды, вскрикнув и заламывая руки, бежит в сторону машины.

— Nana, saca! — кричит мужчина.

Женщина дергает дверь с моей стороны и со слезами кричит на ломаном русском:

— Тварь! Выходи! Я убью тебя!

За два месяца до событий пролога.

— Ты, Москва, что-то путаешь, наверное. Северный — это наш район. Я там главный. И доходы со всех точек, со всего бизнеса, легального ли, нелегального,