После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

МОСКВА

2026

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ В ДВЕРЬ ПОСТУЧАТ, НЕ СПРАШИВАЙ, КТО ТАМ.

ТОГДА, В ШКОЛЕ, ВСЁ БЫЛО ПРОСТО. Майка покороче, джинсы, еле держащиеся на самых косточках, чтобы весь живот наружу, — круто, мини-юбка — супер, а если со стразами — вообще ништяк. Зависать с подружками у кого-нибудь на квартире, слушать вдвоем новую понравившуюся песню через одни наушники, склонившись друг к другу, чтобы не повредить шнур, листать глянцевые журналы — чума. Модные издания — окно в мир эталонно красивых людей, которые живут на виллах с бассейнами и катаются среди огромных пальм на машинах без крыши. Здесь такой автомобиль, наверное, и года не протянет — зимой салон завалит снегом, и всё, а гараж — дорого, так папа говорил. Гараж действительно обошелся ему дорого: отец проводил там с приятелями столько времени, что в итоге мама отправила его туда жить насовсем. И маленькая Настя какое-то время верила, что папа теперь действительно живет в гаражном кооперативе, оттуда и звонит иногда по радиотелефону, который забрал с собой. Сотового у него не было, потому что собственная мобилка, особенно «раскладушка», — это слишком круто даже для папы. И кому ею хвастаться в гаражах, с ней нужно ходить в школу, чтобы все завидовали.

Насте оставалось только завидовать направо и налево. Мама считала, что ходить с голым животом ей рановато, мини-юбок она сама побаивалась — еще наклонишься неудачно или ветер дунет, и все увидят, какие на тебе сегодня трусы. Мобилка в их маленькой компании, «тройственном союзе», как окрестила их мать, была только у Ланы, причем ей родители купили ту самую «раскладушку», крохотную, голубенькую, со шнурком, и девочка носила ее на шее, чтобы все видели. У Ланы вообще было, кажется, всё — и модные шмотки, и мобилка, и загар из солярия, и босоножки на такой платформе, что она часто взмахивала руками, ловя утерянное равновесие, и пару раз чуть не вывихнула щиколотку, сохраняя при этом самый беззаботный вид и хлопая накрашенными ресницами. Накрашенными! Насте дозволялось пользоваться только гигиенической помадой и жирным кремом из жестяной баночки.

— Косметику тебе еще рано, — говорила мама. — Кожу испортишь. Вон и так брови выщипала, балда, не отрастут же потом.

Когда мамы не было дома, Настя упоенно портила кожу всем подряд из ее тумбочки. И если удавалось улизнуть густо, от души накрашенной в гости к Лане или к Ире — третьей участнице их союза, — она и вовсе чувствовала себя по-настоящему крутой. «Тройственный союз» больше никого в свои ряды не принимал, он был «элитным», как заявляла Лана — главная в компании и самая красивая в классе. Ира — самая умная, она читала Шекспира (причем врала, что в подлиннике) и цитировала поэтов-символистов, которых весь остальной 10 «Б» осиливал со скрипом и недоумением. Ей Настя тоже завидовала — за то, с какой легкостью и даже удовольствием подруга училась, а еще за полное равнодушие ко всему, что считалось крутым и желанным. Ире само слово «круто» не нравилось, она говорила, что крутыми бывают только горы и вареные яйца, и старалась выражаться как взрослая, чтобы «не скатиться до лексикона Эллочки-людоедки»[1]. Хотя иногда всё равно, конечно, скатывалась.

Настя подозревала, что в компанию ее приняли в качестве «невзрачной подружки для фона». Серьезно, ну что в ней особенного? Лана — самая красивая, Ира — самая умная, а она… а у нее…

«А мой дед — шаман», — напоминала себе Настя и в такие моменты даже сама себе верила. Ее старик родился в Сибири, был на четверть манси — а значит, и внучке передал пару капелек крови этого малочисленного далекого народа. Дедова четвертушка никак не повлияла на Настину совершенно славянскую внешность, но всё-таки — Север, манси, шаманы… Получается, в «тройственном союзе» она была элементом экзотики — самая нездешняя, самая необычная. Для поддержания имиджа Настя даже выдумала личную легенду о том, как однажды дед рассказал ей кое-что о тайне перевала Дятлова[2], о случайном осквернении несчастными туристами мансийского святилища, но посвятить подружек в подробности она никак не может, дедушка запретил. Конечно, историю гибели дятловцев Настя с ним вообще ни разу не обсуждала, а хранить воображаемый секрет легко и приятно — тем более что ей так и не удалось придумать, что же такое поведал ей шаман.

Дед обычно заводил речь о своем колдовстве, вернувшись из гостей в приподнятом настроении или хлопнув на семейном празднике лишнюю стопку. Бабушка посмеивалась, что самого факта рождения в Сибири и четвертушки мансийской крови для этого маловато будет, но старик не сдавался: он, мол, третий сын седьмого сына, значит, точно шаман. Супруга тоже стояла на своем: это ж про колдунов деревенских поверье, и не третьим он должен быть сыном, а седьмым у седьмого.

— Так то обыкновенные колдуны средней полосы, — бурчал дед, — а у шаманов положено именно чтобы третий от седьмого был, а тот, седьмой, от третьего.

— Ты меня своей родовой математикой не путай. — Бабушка упирала руки в бока. — И главное — бубен, бубен твой где?

Дед оскорбленно замолкал. Бубна у него действительно не было. Бабушка победоносно хмыкала и, чтобы супруг не очень обижался, подкладывала ему в тарелку чего-нибудь вкусненького. Он вообще был человеком добродушным, рукастым — мог починить и кран в ванной, и дверной замок, и даже телевизор. По утрам читал газеты и иногда на них ругался, а вечером предавался тихому и трогательному хобби — клеил из спичек макеты всяких знаменитых архитектурных сооружений. В серванте на видном месте стояли крохотные Пизанская башня, собор Василия Блаженного и замысловатая китайская пагода, предмет особой гордости деда. Но стоило ему выпить — и он снова начинал претендовать на шаманство.

«Дедушке просто тесно в обыкновенной человеческой жизни, вот и хочется быть особенным», — думала Настя.

Уж кто-кто, а она деда в этом отлично понимала. Вот бы у нее был особенный талант — например, красиво петь или щелкать задачи,