Деревенщина в Пекине 8 - Крис Форд

Через несколько дней. Деревня Гуляньган.

Мастер укладывает последний инструмент в металлический ящик и закрывает крышку с характерным щелчком. Он выпрямляется, отирает ладони о джинсы и довольным взглядом окидывает выстроенные вдоль стены шкафчики — светло-кремовые, глянцевые, с современной фурнитурой, которая мягко защёлкивается при закрытии.

— Ну вот, готово. Можете проверять. Всё отрегулировал, духовку подключил, вытяжка работает на всех трёх режимах. — Он кивает в сторону кухонного острова. — Столешница из искусственного камня, царапин почти не боится, но горячую кастрюлю прямо на неё всё равно лучше не ставить. Купите подставку.

— Спасибо вам большое, — Лян Цзиньмэй с восторгом разглядывает результат.

— Если что-то вдруг сломается, разболтается или начнёт скрипеть — звоните, — он протягивает визитку. — Номер на карточке, я всегда на связи. Гарантия два года на работу и на фурнитуру.

— Хорошо, будем на связи.

Мастер кивает на прощание, подхватывает сумку с инструментами и направляется к выходу. Входная дверь негромко хлопает, без того скрипа, который она помнила годами на старой двери в Суншугоу.

В доме становится совсем тихо.

Несколько секунд она просто стоит посреди новой кухни, не зная, за что взяться, куда сесть, что вообще полагается делать в такой момент. Она отправляется в гостиную, взгляд останавливается на телевизоре размера, какой Лян Цзиньмэй ещё нигде не встречала.

Всё вокруг кажется неприлично красивым и дорогим. Слишком чистым, слишком правильным, слишком хорошо устроенным для того, чтобы быть её собственным домом.

Она проходит по гостиной медленным шагом, как гостья, которая боится что-то задеть или испортить. Касается кончиками пальцев спинки нового дивана — мягкая обивка, ровные швы, ни одной потёртости. На старом диване в Суншугоу пружина с правой стороны давно прорвала ткань и впивалась в бедро, если сесть неосторожно.

Где-то в глубине, под этой неловкой радостью, прячется тихий, упорный страх. Что если завтра утром она откроет глаза в прежней комнате, на продавленной кровати, рядом с давно уже противным мужем.

Она машинально опускает взгляд на левое предплечье и видит тёмно-синий, расплывшийся синяк — след недельной давности, последствие одного особенно плохого вечера, ещё до переезда. Сыну рассказывать не стала, да и от дочери удалось спрятать.

Она вздыхает с облегчением — хорошо, что ушла.

Отопление в доме газовое — просто термостат на стене, который сам поддерживает нужную температуру. Не нужно с раннего утра топить печь, таскать уголь из сарая, колоть и сушить дрова всё лето, чтобы хватило на зиму.

Часы, которые раньше уходили на колодец, печь, ручную стирку и бесконечную работу по хозяйству — теперь просто исчезают, остаются пустыми, и их нечем заполнить, кроме как самой жизнью. И это, пока что, пугает. У Лян Цзиньмэй ещё никогда не было столько свободного времени.

Зато теперь можно сидеть в кресле у окна и читать книгу, глядя на снег за стеклом. Роскошь, которую она никогда прежде не могла себе позволить.

Неужели после нескольких десятков лет… Лян Цзиньмэй решительно обрывает мысль, не додумывая её до конца.

* * *

На следующее утро.

Лян Цзиньмэй просыпается от металлического грохота.

Не сразу понимает, что это. Первые секунды просто лежит, всматриваясь в светлый потолок без жёлтых пятен сырости, к которым привыкла за двадцать лет. В Суншугоу потолок в спальне давно требовал ремонта, которого никогда не было.

Грохот повторяется. Настойчивый, злой, ритмичный.

Она медленно встаёт, нашаривает ногами тапочки и подходит к окну второго этажа, одной рукой поправляя растрёпанные волосы.

Смотрит вниз и видит у ворот Лян Дао.

В порыве ярости он бьёт кулаками в металлический забор. Левый кулак, правый, снова левый. Удары гулко разносятся по тихой утренней улице, и эхо их катится по пустому переулку, достигая соседних домов.

Первое, что поднимается внутри — страх. Старый, привычный, въевшийся в тело за годы, как въедается запах табака в занавески. Тот страх, который не требует мыслей — он просто случается, раньше, чем голова успевает включиться.

Она не говорила ему адрес. Просто собрала вещи пока его не было дома, загрузила в машину соседа и уехала. Без объяснений, без записок, без прощального разговора, который всё равно ничем хорошим бы не закончился. Но он нашёл её. Значит, сосед проговорился — от доброты или от простодушия, не понимая, что делает.

Лян Цзиньмэй переводит взгляд на соседние дома.

В нескольких окнах уже видны лица — люди, разбуженные грохотом, выглядывают из-за занавесок. Тихий приличный квартал, здесь не принято начинать утро с воя у ворот соседей.

Она только начала знакомиться с людьми, только привыкла выходить во двор без внутреннего предчувствия беды. И вот — прошлое стоит у ворот и колотит кулаками в металл, а все соседи это видят. Ей стало противно от осознания, что она всё ещё связана с этим человеком. Что её фамилия — его фамилия.

Лян Дао отступает на шаг, запрокидывает голову и обводит взглядом окна дома. Глаза жены встречаются с его глазами. На лице мужа появляется то выражение, которое она помнит наизусть. Не злость, не сожаление. Что-то среднее между требованием и угрозой.

— Открывай! А то я этот дом разнесу по кирпичам!

Сильно пьяный. По тому, как он покачивается при каждом крике, по тому, как переставляет ноги, чтобы сохранить равновесие — явно пил всю ночь, и принял больше обычного. В таком состоянии он непредсказуем. Это она тоже знает наизусть.

Впускать его — нельзя. Лян Цзиньмэй это понимает чётко, без колебаний. Он войдёт и разгромит всё — новую кухню, которую только вчера поставили, посуду, мебель, которую она расставляла с такой осторожной радостью. А потом достанется и ей — синяк на предплечье ещё не прошёл, а будет хуже.

Оставлять его за воротами тоже нельзя. Зная его нрав и упрямство, он перелезет через забор или выломает калитку. Как минимум поднимет такой шум, что весь квартал выйдет смотреть.

Лян Цзиньмэй стоит у окна ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение.

Потом идёт к тумбочке, берёт телефон и нажимает три цифры.

* * *

Машина приезжает через девять минут.

Белый автомобиль с синей полосой вдоль борта останавливается у ворот. Из него выходят двое полицейский.

Первый — молодой, лет двадцати пяти, с осанкой человека, который носит форму с гордостью, не успевшей превратиться в привычку. Второй — постарше, лет сорока,