Жрец двух богинь - Василий Горъ

Пролог.

4 день месяца Великой Суши.

Седло начало уходить вперед и влево как раз тогда, когда Даратар Обух, полусотник Ближней тысячи короля Хамлата, сосредоточил взгляд на вершине Обзорного холма, только-только показавшегося из-за очередного поворота. Сознание, измученное безумной многодневной скачкой, отреагировало на это с приличным запозданием. То есть, уже после того, как тело самостоятельно выпустило из рук поводья, выдернуло ноги из стремян, оттолкнулось от крупа падающей лошади и ушло в перекат по самому краю пыльного, изрытого ямами, тракта. А затем отрешенно отметило, что перед началом затяжного подъема стоило пересесть на заводную. Несколькими рисками позже пришли досада, недовольство собой и жалость к павшему животному. Впрочем, ненадолго — не без труда встав и утвердившись в вертикальном положении, полусотник поправил съехавший в сторону пояс с мечом, вытер потное лицо тыльной стороной ладони, запоздало сообразил, что это бессмысленно, и в сердцах помянул Аргала. Потом сплюнул, подошел к несчастной кобылке, оглядел подергивающееся тело и изрядно отощавшие переметные сумки, обессиленно махнул рукой и подобрал с земли лишь обломок копья с зеленым бунчуком.

Приблизительно через половину мерного кольца, когда до высоченных внешних стен Таммиса оставалось всего ничего, пала и заводная. Но это было уже не важно, ведь от Серебряных ворот столицы мчался дежурный разъезд: кто-то из стражников с Дозорной башни оказался достаточно глазастым, чтобы увидеть символ Ближней тысячи и правильно оценить состояние гонца Баруха Неукротимого.

Следующие пару десятков рисок Обух толком не запомнил. Нет, в седле угольно-черного жеребца, которого ему уступил кто-то из подъехавших воинов, он держался без посторонней помощи, вовремя менял аллюр, не отставал от десятника, пробивающего дорогу в толпах праздношатающихся горожан, и даже иногда находил в себе силы горделиво подбочениваться. Но большую часть времени воспринимал окружающий мир лишь как чередование темных и светлых пятен. И изо всех сил старался не заснуть: до рези в и без того воспаленных глазах вглядывался в фасады проплывающих мимо домов, чтобы убедиться, что его везут не куда-нибудь, а по направлению к Золотому городу, контролировал свою передачу из рук городской стражи в руки рубак Алой тысячи, во время скачки по аллеям дворцового парка пытался сообразить, к какому именно входу они направляются. А когда крошечная кавалькада остановилась перед знакомым крыльцом, понял, что вот-вот уйдет в мир снов. Прямо в седле. Поэтому вытащил засапожник и решительно воткнул клинок в правое бедро.

Вспышка боли мгновенно вернула Даратару ясность мысли. Увы, всего рисок на пять. Поэтому на половине пути к Королевскому крылу он врезал по ране кулаком. И повторял этот удар каждый раз, как начинал соскальзывать во тьму безвременья. Сделал это и в приемной Анзора Грозного, чтобы предстать перед владыкой Шаномайна, оставаясь в сознании. А сразу после того, как ему озвучили правила поведения в присутствии короля и пригласили в кабинет, сжал рану пальцами. Но осторожно, чтобы прийти в себя, но не заляпать кровью идеально чистые ковры. В общем, через порог хорошо знакомого помещения он перешагнул, можно сказать, более-менее бодрым, сделал положенные четыре шага, остановился, прижал подбородок к груди, демонстративно сдвинул за спину кожаный тубус для писем и плавно опустился на одно колено.

Как и в прошлые разы, Каршад ограничился одним-единственным вопросом:

— Где?

— В левом рукаве поддоспешника. Изнутри… — ответил Обух. И целую риску изображал детскую игрушку, безропотно выполняя все требования телохранителей Грозного. А когда они вытряхнули его из котты, кольчуги и поддоспешника, добрались до настоящего письма и передали его своему сюзерену, вдруг почувствовал нешуточное облегчение. И даже разрешил себе поднять взгляд на одного из самых опасных воинов Дарвата.

За прошедший год побратим Баруха Неукротимого нисколько не изменился: в густых угольно-черных волосах одного из последних избранников бога войны не появилось ни одного седого волоска, скуластое лицо с тяжелым подбородком продолжало дышать здоровьем, а широченные плечи и бычья шея — запредельной мощью.

«А ведь ему уже за шестьдесят весен!» — подумал Обух, с завистью оглядев мечевое предплечье короля, выглядывающее из-под закатанного рукава свободной белой рубашки. Вернее, не само предплечье, а знак благоволения Шангера Яростного, алыми языками пламени изукрасивший загорелую кожу от запястья и до локтя. Потом ужаснулся толщине пальцев, сжимающих порядком пропотевшее письмо, восхитился густоте и аккуратности короткой бородки, перевел взгляд на орлиный нос с ярко выраженной горбинкой и невольно поежился, заметив, как раздуваются ноздри короля и как сдвигаются его брови.

Смотреть на лицо монарха, наливающееся воистину безумным гневом, было откровенно страшно, поэтому полусотник торопливо опустил голову и сосредоточился на изучении пола. Быстренько убедив себя в том, что мастерство тех, кто из разных пород дерева сумел создать картину, изображающую Таммис с высоты птичьего полета, заслуживает восхищения. Южную часть столицы Шаномайна, то есть, Грязь, разглядывать поостерегся, так как она располагалась точно за его спиной, Серебряный и Медный город — тоже, ибо видел их только краем глаза. Зато заставил себя оценить красоту зданий Золотого города и Храмового холма, «полюбовался» дворцом Каршадов, монастырями Шангера Яростного и Майлары Пламенной, «прошелся» по крупнейшим улицам и площадям, изучил поместья дворян из ближнего круга короля и так далее. Чем и занимался до тех пор, пока не услышал низкий горловой рык Анзора Грозного:

— Брачный кортеж обгонял?

Данатар поднял взгляд на короля и с огромным трудом заставил себя не отшатнуться — судя по жуткой тьме, клубящейся в глубине глаз, Каршад был в бешенстве и жаждал крови! Надо ли говорить, что ответ на заданный вопрос сорвался с уст сам собой:

— Да, ваше величество! Вчера во второй половине дня!

— Где именно они были?

— Въезжали в Беорн!

— Значит, до нас в лучшем случае доберутся завтра к вечеру… — недовольно пробасил король, в сердцах смял письмо, отбросил его в сторону, с хрустом сжал кулаки и ушел в себя.

Смотреть, как думает Грозный, было жутковато: густые брови короля сошлись к переносице, на рубленых скулах вздулись желваки, лицо побагровело, шея, толщине которой мог бы позавидовать матерый волкодав, вздулась, а в глазах поселилась Смерть. Но еще страшнее было не смотреть — стоило опустить взгляд, как холодела спина и слабели колени от одной мысли о том, что Анзор может сорвать злость на нем, Обухе. А о том, как этот воистину великий воин расправляется с теми, кто имел глупость вызвать